SeaNN (seann) wrote,
SeaNN
seann

И. Солоневич "Так что же было в Германии?.. "
(via a_bugaev)

Нехилый шок испытала от описания настроений в Германии предвоенной и военных лет (мужики-"померанские гренадеры" vs интеллигенция): ужасающе точная картина состояния умов - в нынешней Эстонии.


Германия 1938 года жила в атмосфере восторженного мифотворчества. <...> Только что законченная война начинает обрастать новыми мифологическими наслоениями. Мир, поделенный на две половины «железным занавесом», в обеих половинах судорожно стряпает новые мифы — миф демократический и миф коммунистический.
<...>
Германия живет мифами — то есть ложью. Все представления Германии — о внешнем мире и в особенности о России — есть ложные или, что еще хуже, лживые представления. Представления о Западе — лучше, но ненамного. Представления о себе самой носят характер мании величия. <...>
Я ничего плохого от немцев не видал. Я немцев — германских немцев — очень не люблю: весь строй их души категорически противоречит всему строю наших душ. Немцы из-за границы (Ауслансдойтше) были другими людьми. Немцы, долго жившие в России, были совсем другими людьми. Но Райхсдойтше — это есть жуть. <...>
Гитлеровский режим в Германии был таким же результатом вековой интеллигентской традиции, как и ленинский в России. И германская интеллигенция — я говорю о высококвалифицированной интеллигенции — была, во всяком случае, никак не умнее русской. <...>
Я вел бесконечные споры с немецкой профессурой. <...>
Для немецкой интеллигенции все было абсолютно бесспорно, начиная с «науки о Гегеле», согласно которой «мировой дух» нашел свое окончательное пребывание именно в Берлине — маршала Соколовского Гегель как-то не предвидел. Ничего не предвидела ни философия вообще, ни философия войны в частности. Россию профессура изучала по цитатам из Горького, по толстовским каратаевым или по гончаровским обломовым. И все было очень замечательно: военная прогулка, потом колонизация, потом то ли истребление, то ли выселение обломовых куда-то к Байкалу и, наконец, наступление германской эры в мировой истории.

Об этих разговорах у меня записаны сотни страниц. Были вещи истинно невероятные: крупный инженер Грефе приходит ко мне и с выражением крайнего беспокойства пытается навести у меня, как у, так сказать, эксперта по русским делам, справку, насколько реален план истребления шестидесяти миллионов в Европейской России. Он, инженер Грефе, хотя и партиец, боится, что этого плана выполнить не удастся, — как думаю по этому поводу я? Это было решительно то же самое, что у профессора Милюкова: полный моральный кретинизм. Инженер Грефе даже и не понимал, как я, русский, воспринял столь человеколюбивые планы Третьего Рейха. И таких сцен были десятки. Здесь был форменный идиотизм — и умственный и нравственный. Люди не понимали ничего.

Разговор с генералом Кейтелем. Та же великолепная уверенность в великолепном будущем. Те же разговоры о военной прогулке. Мои доводы о партизанской войне господин Кейтель отметает, как детский вздор: при русской сети железных дорог, при современной технике, при отсталости русского солдата и прочее и прочее — какая тут может быть партизанская война? <...>
И вот от всех этих вершин человеческой мысли я попадаю в глушь, в деревню в Померанию. На меня смотрят косо: русский, ссыльный — черт его знает. Потом по вечерам ко мне пробираются «померанские гренадеры», сосут трубки, сопят, мычат, и потом начинаются расспросы: как я думаю, что из всего этого выйдет? Он, померанский гренадер, думает, что не выйдет ничего. Как воевать с такой страной, у которой нет железных дорог? Это генералам хорошо — они на авто, а мне, гренадеру, тысячи километров ногами месить. И на каждом километре — партизаны. Он, гренадер, был и под Верденом, был и на Украине — нет, под Верденом было все-таки легче. И потом: на какого черта? У него, гренадера, есть тут свой участок, свой дом — какого черта ему лезть куда-то на Украину: все равно зарежут. Русский мужик, конечно, очень некультурный мужик, но драться он умеет. <...>
Раз приходит ко мне старушка, мать сапожника (сапожник был на фронте), и просит показать карту России и Германии. Я показал. Старушка смотрела, сравнивала и спрашивает:

— Что — парень с ума сошел? — Под парнем подразумевался Гитлер.

Потом стали прибывать русские пленные. Во всяком крестьянском доме были развешаны «гебрауханвайзунг» — как обращаться с унтерменшами. И было прибавлено, что эта рабочая сила останется в Германии еще много лет после окончания войны. Опять приходили померанские гренадеры, опять сопели трубками и опять спрашивали: на какого черта все это нужно, очень хорошие парни эти ваши русские, правда, некультурные, но работать умеют. И если с ними хорошо обращаться, то вот можно оставить на него и дом и детей и пойти в кирху или в кнайпу. Но какого черта нужны эти дурацкие разговоры об унтерменшах? <...>

Ну что стоило императору Павлу I возвести А.В. Суворова не в чин генералиссимуса, а в сан профессора: может быть, тогда наш генеральный штаб изучал бы «науку о войне» по Суворову, а не по Клаузевицу. <...>

«Русские люди, прожившие хотя бы несколько лет в Германии между двумя мировыми войнами, видели и знали, что германцы не отказались от движения на восток, от завоевания Украины, Польши и Прибалтики, и что они готовят новый поход на Россию. Русская эмиграция, жившая в других странах, не понимала этого или не хотела с этим считаться. Она предпочитала рассуждать по опасной схеме: «Враг моего врага — мой союзник» и по наивности готова была сочувствовать Гитлеру. <...>
Мы, русские люди, жившие в эти годы в Германии, видели и знали, что дело идет об уничтожении России и русского народа. Генерал А.А. Власов этого не знал. Генерал П.Н. Краснов это знал. До моего приезда в Германию не знал этого и я.

Обо всем этом нужно твердить, твердить и твердить: наша книжная, цитатная, философская интеллигенция наполнила наши мозги — и мои в том числе — совершеннейшим вздором. Мне, как, вероятно, и вам, Германия представлялась «страной Гегеля и Гете», оплотом культуры против большевистского варварства, страной всего того, что я уже не раз перечислял: всякой науки, всякой философии и всякой философии всякой науки. В Германии я попал в положение того анекдотического еврея, который, глядя на жирафа в зоологическом саду, упорно твердил: «Нет, не может быть».

Нас заели цитаты. Мы поддались иллюзиям. Казалось совершенно невероятным, чтобы «народ Гегеля и Гете», Канта и Бетховена и прочих и прочих мог бы проявить одновременно и такую степень зверства, и такую степень слепоты. Казалось совершенно невероятным, чтобы Гитлер, громивший Вильгельма за ошибку войны на два фронта, сам втемяшился бы именно в такую войну. Казалось невероятным, чтобы из катастрофы Первой мировой войны немцы не вынесли бы никакого поучения для Второй. Казалось невероятным, чтобы страна, после Версаля перебивавшаяся с хлеба на квас, рискнула бы бросить вызов всему остальному человечеству. И казалось совершенно уж невероятным, чтобы родина таких наук, как философия истории и прочего в этом роде, могла бы опуститься до уровня даже не идиотизма, а просто психоза. Все это казалось невероятным. Все это оказалось действительностью.

Если бы наши головы не были забиты цитатами, то мы обязаны были бы заранее вспомнить такой ход вещей. Очень простой ход очень простых вещей.
<...>
История этих двух войн развивалась с истинно потрясающим параллелизмом. Альфредом Розенбергом Первой мировой войны был профессор Шиман: тот самый, который сформировал свое знаменитое «мы идем навстречу великолепному будущему»: Англия не выступит, Россия не годится никуда, все в мире завидуют нам, немцам, что у нас, немцев, есть Вильгельм — никогда не ошибающийся, кормчий германской государственности, что только мы, немцы, нашли рецепт гармонии между личностью и обществом и только перед нами, немцами, есть мировое будущее. Это по существу то же самое, что говорил раньше Гегель и потом Геббельс. Кстати, и профессор Шиман и Альфред Розенберг оба были выходцами из Прибалтики: так сказать, специалисты по русским делам. Об академии А. Розенберга на Кроссинг-Зее я как-нибудь расскажу... А. Власов об этой академии не знал ничего и моим рассказам не поверил ни на копейку. П. Краснов об этой академии знал все, и мои попытки воззвать к его совести, а также и попытки генерала В. Бискупского не привели ни к чему. На Кроссинг-Зее был «бург» — целый городок, в котором были собраны «сливки партии» для подготовки полного уничтожения русского народа. Разумеется, на основах «самой современной и самой научной философии». Это было нечто совершенно неправдоподобное по своей научности, бесчеловечности и идиотизму. Но это все было.
<...>
Если вы хотите составить себе толковое мнение о том, что делается в мире, то нужно — даже и сейчас — читать немецкую прессу. Но только с одной предосторожностью: все выводы нужно принимать «совсем наоборот». Немецкая пресса приводит массу настоящих фактов — как приводит их и философия вообще. Немецкая пресса относится к самой себе с очень большой степенью серьезности и к читателю — тоже, как и философия вообще. Но все выводы немецкой печати — как и философии вообще — носят совершенно явственный отпечаток психоза. Люди видят «идеи» с такой же степенью ясности, как другие люди видят зеленого змия, белых слонов или просто чертиков, вылезающих из горлышка не совсем допитой бутылки философии. Все то, что мне говорили представители немецкой интеллигенции после катастрофы 1945 года, есть уже психоз. Психоз, помноженный на озлобленность и на месть.
<...>
Подавляющее большинство людей России по обе стороны рубежа были и остались «пораженцами» — но они не были и не являются сейчас «истребленцами». За ликвидацию советского режима стоит заплатить ценой поражения, ценой унижения, ценой каких-то территориальных потерь — но было бы безумием платить за освобождение истреблением.
<...>
Миф о «реакции» САСШ и миф о «прогрессе» в СССР, миф об азиатском коммунизме и о европейской Германии, исконно стоящей «на страже» («Вахт ан дер Одер») европейских демократий против русского тоталитаризма. Этот последний миф всякие доктора Шумахеры особенно старательно вдалбливают в черепа и немцев, и иностранцев, — так, как если бы доктора Шумахеры начисто забыли тот факт, что они сами только что сидели в концентрационных лагерях немецкого, а не русского тоталитарного режима. Что первое научное изложение принципов этого режима было сделано итальянцем Макиавелли и англичанином Гоббсом, что эллин Платон и немец Фихте, француз Фурье и еврей Маркс — каждый по-своему философски обосновывали коллективистический режим для всего человечества. Что Робеспьер, Муссолини и Гитлер никакими русскими не были и что вообще с мифотворчеством пора бы и кончать: сотнями миллионов жизней оплатились наши вчерашние мифы. Во что обойдутся наши сегодняшние?

(Вот откуда это ощущение нехорошей атмосферы в июне, на Певческом празднике: небывалая концентрация национально мыслящих образованцев, которым помешали.)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments