March 6th, 2012

(no subject)

Какой в России кроткий, нежный ОМОН! Вежливо под рученьки в автозак, а потом заботливо забывают запереть дверь и счастливые свободолюбцы, получивши даровую порцайку адреналина, уносятся в вольные дали.

Друг напомнил, как ликовала эта шобла 4 года назад, как аплодировала таллинским избиениям. Честно говоря, стоило бы поблагодарить этих людей и поклониться им низко: спасибо, милые, вложили ума, научили простейшей дихотомии свой-чужой.

Из благодарности за науку не стала вслух радоваться их поражению.

(no subject)

Томас Гарди ("Под деревом зеленым") невероятно скучен, дидактичен, "докторален": борьба хорошего с отличным, картонные люди, стандартные конфликты. Предтеча соцреализма. Не буду дочитывать.

К истории идей и искусств

Maxim Kantor Абрамович - по классификации арт публики - стал фигурой номер один в художественной жизни России. Нет, это надо прочувствовать. Они правда так считают. Он окружен обожанием - поскольку раболепие переходит в обожание само собой.Но Абрамович - это для пластических искусств, а Прохоров проник в сердца поэтов. Ну, кто-нибудь, помогите объяснить, почему интеллигентного вида поэт в очках и со следами размышлений на лице - пишет гневные статьи в Грани о том, что его не сломить, что он пойдет до конца, что путинскому режиму скажет нет, и еще раз нет; а одновременно он отдает чистый голос и надежду Прохорову, вору и ординарному злодею. И это - общее место.

Victor Toporov Мучения Левы Рубинштейна, о котором Вы, Максим, пишете, сводятся к тому, что он не поэт, а актуальный поэт, - а это, знаете ли, две большие разницы. Помню вечер 1986 года в кафе на Лубянке (и под ее контролем): основной автор Таня Щербина, на разогреве - Пригов и Рубинштейн. а на фейсконтроле греческий миллионер-коллекционер, чуть ли не сам Костакиc.

Maxim Kantor К Костаки я ходил смотреть коллекцию, когда был мальчишкой - коллекция была хорошая, а сам грек - стопроцентный гебешник; это было ясно тогда мальчишке; потом узнал много выразительных историй

Victor Toporov Костаки; вот. А это был его то ли сын, то ли приемный, то ли племянник. Но кафе поэтов "Лубянка" было местом, конечно, гэбешным.

Maxim Kantor Да - у художников таким гебешно-разрешенным местом был Горком Графиков на Малой Грузинской. Но штука в том, что тогдашняя фронда была продана, но не до конца, не с потрохами, потроха оставляли себе - женам, любовницам, мемуарам, А нынешняя - продана вся. Потому что все получило цену, ну и загнали.
Victor Toporov Да. Кроме того, тогда был возможен и моден промежуточный статус. Я люблю такой пример: человек пишет книгу в серии "Пламенные революционеры", пишет с фигой в кармане, получает 14 000 от государства и любовь дамочек с Аэропортовской плюс библиотекарш по всей стране.

Maxim Kantor Совершенно точно. Дамы с Аэропортовской - где те блаженные времена! Я был юн, но как Растиньяк хаживал на журфиксы мадам Нусинген, а заодно видел спекулянтов, воров, стукачей, бездарей - но все это была культура, и даже слегка опальная. Опаленная, так сказать, чтением солженицына. Вот из этой гнили и выросли цветы перестройки.

Victor Toporov Да, и еще получает новый "Жигуль" в Союзе писателей. А старый, на котором проездил два года (чаще их не меняли), продает втридорога в Среднюю Азию. И да, читает Солженицына и втайне пишет сам под Войновича. Или его самого Войновичем и зовут.

Maxim Kantor И был еще роман, кажется Войновича, про то, как автор меняет трехкомнатную квартиру, а тоталитаризм не дает разжиться жилплощадью. Ну, страна рабов, и всякое такое. Вот как раз с этого романа,(я его, правда, не дочитал) началось мое отпадение от демократических идеалов.

Victor Toporov Иванькиада, назывался. Но прежде всего было письмо Сахарова Брежневу с тремя требованиями: 1) вывести войска из Афганистана; 2) освободить всех политзаключенных; 3) выпустить в США его, сахаровского, пасынка с женой и детьми.

Maxim Kantor Андрея Дмитриевича мне судить не хочется. Он и правда был очень хорош. Думаю, ахнул бы, читая Боннер. Хотя слепота в отношении близких и пассионарных может завести далеко. Но сам он был исключительно хорош. <...> Он и не называл себя мыслителем. Он был таким столпником. Но без этого пафосного слова. Вообще был лишен пафоса начисто - не то что Боннер. И еще он поразительным образом был лишен родовой фрондерской черты - зубоскальства. Он относился к жизни всерьез. И этим, в частности, объясняется упоминание о родне - он всерьез верил что Нюся (так ее называл) умрет, если не. Но ставил это на третье место, после Афганистана. А Войнович квартиру ставил на первое, а Афганистан на третье. разница, конечно, формальная. но все-таки.

(no subject)

whiteferz предлагает резолюцию --

СЧИТАТЬ:
1) Выборы и их последствия - завершившимся.
2) Лулзы - извлеченными.
3) Дневнички - благополучно изуродованными.
4) Политические темы - боянами.
5) Озабоченных ими мужиков - мечтателями о канделябре, забывшими, что на носу 8 Марта.