July 15th, 2013

Совокупный криптосюжет (в копилку Саксона Грамматика)

Источник

Но самая известная история про неслучившийся Апокалипсис – это, конечно, «Три мушкетера». Название романа – лишь ловкая шанжировка искусного престидижитатора, благодаря которой никто не замечает, что речь в нем идет о борьбе четырех всадников с Церковью в лице кардинала Ришелье. Юный убийца и будущий маршал д‘Артаньян был Войной, всегда смертельно бледный Атос – Болезнью, тучный Портос – Голодом, а Арамис оказался самой Смертью, почему и не смог умереть в финале «Виконта де Бражелона», единственный из четверки.
Сейчас уже сложно сказать, какой именно конец света они готовили – Апокалипсис 1656 года из колумбовой «Книги пророчеств», хрестоматийный 1666 год или новую эру, которая, по мнению Уильяма Аспинволла, должна была начаться в 1673 году (не случайно Шарль Ожье де Бац де Кастельмор, граф д’Артаньян, именно в этом году погиб при осаде Маастрихта, где в его честь три века спустя был подписан договор о Европейском союзе, положивший начало новому Апокалипсису). Первым делом им нужно было предотвратить рождение Спасителя и убить Богоматерь – Мадонну или, в переводе на английский, Миледи.
Для тех читателей, кто не догадался, что дурацкая кличка бывшей лилльской монахини – это слегка измененная Our Lady или, говоря по-французски, Notre Dame, - масон Дюма снабдил девушку клеймом в виде лилии, символа Богоматери. Анна де Бейль была казнена, но, судя по всему, слишком поздно: двадцать лет спустя всадники обнаруживают ее сына и все-таки убивают демонизированного писателем Джона Френсиса Винтера по прозвищу Мордаунт.
Второе пришествие не состоялось, однако кардиналы сумели предотвратить и торжество Зверя из моря (которым, видимо, была владычица морей Англия: не случайно мушкетеры, в имени которых слышится сводящее с ума жужжание Повелителя мух, помогают то Бэкингему, то Стюартам), рассорив и практически истребив дьявольскую четверку.
Впрочем, один из вариантов Второго пришествия Дюма-отец, у которого после первых публикаций сына даже имя приобрело глумливо-еретический оттенок, все-таки описал в «Графе Монте-Кристо», где граф Христовой горы или, попросту говоря, граф Голгофский умирает, воскресает и вершит Страшный суд. Однако, учитывая, какой стороне симпатизировал автор в «Трех мушкетерах», нельзя быть до конца уверенным, что история человека с одиозной фамилией Дантес – не история антихриста.

(no subject)

Член Королевской академии наук Швеции и профессор социологии университета Умео Стефан Сваллфорс направил в Норвежский нобелевский комитет письмо, в котором высказался за присвоение Нобелевской премии мира Эдварда Сноудена.

Герой-идеалист (а Сноуден, безусловно, герой) как средство чистки загаженного и скомпрометированного мундира? Но премию, конечно, не дадут, так как возникнет вопрос: если вы так цените героизм, отчего не предоставили убежище?

Прочитала, чем так опасен затворник крепости Шереметьево - он может обрушить всю систему, которая создавалась 30, что ли, лет. Отсюда и чрезвычайные меры (угрозы государствам).
"Либо США придётся менять ВСЮ СИСТЕМУ, создаваемую более четверти века, либо они получают Сноудена и ограничиваются переформатированием её отдельных секторов. Причём речь идёт не о смене паролей - их Сноуден генерирует сам, а о полной замене криптографических ключей и ещё многого чего".

Возможно, заложил логические бомбы (отсюда требование Путина о ненанесении ущерба, т.к., взорвав бомбы, Сноуден-политбеженец превращается в киберпреступника).

Виа fyysik, ясен пень

Милый анфан-террибль Адоманис в Форбсе:

Estonia is beloved of the international business press because it is, in many ways, the perfect laboratory for conservative economic policy. The country eschews deficits, embraces hard money, loves technology, detests bureaucracy, and is generally about as free-market as any country is capable of being. TEstonia is beloved of the international business press because it is, in many ways, the perfect laboratory for conservative economic policy. The country eschews deficits, embraces hard money, loves technology, detests bureaucracy, and is generally about as free-market as any country is capable of being.
<...>
This is a fact that is curiously absent from The Economist’s narrative: why would people be abandoning such a fresh, dynamic, and innovative place?