SeaNN (seann) wrote,
SeaNN
seann

Category:

Другой Стивен Кинг, не тот

Стивен Кинг: "наши общества не приспособлены к миру с очень низким ростом. Из-за жизни в условиях устойчивого послевоенного экономического роста мы настолько свыклись с просвещенческой идеей вечного прогресса, что теперь почти ничего не знаем о тех мирах, в которых рост процветания больше ничем не гарантируется". И хотя это не "тот" Стивен Кинг (а главный экономист банка HSBC), всё это звучит страшновато, поскольку он, по всей видимости, прав: постоянное повышения уровня жизни, к которому мы так привыкли, это всего лишь историческая аномалия, а мир, к которому нам придется привыкать, будет весьма нестабилен и чреват социальными взрывами. Об этом наша новая книжка:

СТИВЕН КИНГ. Когда заканчиваются деньги: конец западного достатка / пер. с англ. Дмитрия Кралечкина. — М.: Издательство Института Гайдара, 2015



Введение

Что случилось с десятилетиями изобилия?

Я принадлежу к последней волне так называемого поколения бэби-бумеров. Нам повезло. В течение многих лет мы наслаждались удивительным ростом уровня жизни. Я родился в 1963 году и, к сожалению, был слишком молод, чтобы ощутить непосредственное влияние «Beatles», Джимми Хендрикса и «Лета любви», однако в экономическом плане дата моего рождения оказалась как нельзя более удачной. За первые десять лет моей жизни подушевые доходы в Великобритании (с поправкой на инфляцию) выросли примерно на 37%. К моменту, когда мне исполнилось двадцать лет, эти доходы выросли еще на 13%. В следующие десять лет они увеличились на 29%. А к моему сорокалетнему юбилею – еще на 36%. Короче говоря, в первые сорок лет моей жизни подушевые доходы в Великобритании почти утроились.

Теперь же, когда мне пятьдесят, кажется, что произошло нечто ужасное. В последнее десятилетие подушевые доходы в Великобритании выросли всего-то на 4%. Другие развитые страны движутся в том же русле. У некоторых, например США, дела обстоят чуть лучше. У других, особенно в Южной Европе, – намного хуже. Но большинство показали плохие результаты, если сравнивать с их собственной историей. Экономический динамизм, на фоне которого я взрослел, куда-то исчез, а на смену ему пришла эпоха стагнации, которая, похоже, все больше затягивается, что особенно неприятно. Даже если Китай, Индия и другие страны развивающегося мира продолжают идти вперед, Запад сбился с пути – сейчас ему грозит второе «потерянное десятилетие». Моих детей, как и детей миллионов других бэби-бумеров, эта перспектива вряд ли обрадует.

Это не просто обычный период экономического спада. Рецессии времен моего детства или молодости ощущались как весьма болезненные удары и для страны в целом, и на личном уровне, в частности для моей собственной семьи: в самые тяжелые времена тэтчеризма мой отец несколько месяцев просидел без работы. Однако даже в глубочайшей рецессии всегда оставалась надежда на грядущее восстановление. Считалось, что долгосрочный экономический рост – это дар небес. А рецессии представлялись всего лишь досадными простоями, виноватыми в которых считались некомпетентные политики, избыточное влияние профсоюзов, близорукие финансовые институты, нерадивые менеджеры и коварные удары со стороны нефтяного рынка.

Но в наши времена экономическая стагнация представляется совершенно иным делом. Многие из факторов, которые в предшествующие десятилетия гарантировали столь блестящие уровни экономической экспансии, более не способны на чудеса: силы глобализации отступают, бэби-бумеры стареют, женщины, к счастью, больше представлены на рынке труда, чем раньше , заработная плата сокращается, поскольку нарастает конкуренция со стороны развивающихся сверхдержав, которые требуют большей доли дефицитных мировых ресурсов, а потому люди, живущие на Западе, вынуждены больше платить за пищу и энергию.

В 1990 гг. какое-то время казалось, что новые технологии смогут преодолеть все эти ограничения. Мы надеялись, что наши экономики и в будущем смогут расти благодаря влиянию технологии на производительность. Эти ожидания не подтвердились. Технологический пузырь лопнул в 2000 году. Западные политики, боявшиеся стагнации, развивающейся по японскому сценарию, сделали все возможное: процентные ставки понизились, налоги были сокращены, а государственные расходы значительно выросли. Однако даже до начала в 2007 году кризиса субстандартного ипотечного кредитования было ясно, что эти меры ведут лишь к серьезному дисбалансу в распределении ресурсов: слишком много денег закачивалось в недвижимость и финансовые услуги (а в Европе – в государственные программы) и слишком мало – в производственные инвестиции. Общий уровень экономического роста начал снижаться.

После краха «Lehman Brothers» в сентябре 2008 года казалось, что западные экономики вот-вот вступят в Великую депрессию, вроде той, что случилась в 1930 гг. В качестве ответной меры политики предложили еще больше стимулирования. Наряду со снижением процентных ставок и бюджетной поддержкой сильно пострадавшего финансового сектора, они начали применять так называемые «неконвенциональные» монетарные инструменты. К счастью, если не считать одного-двух злосчастных исключений в еврозоне, повторения общего экономико-финансового коллапса 1930 гг. так и не случилось – по крайней мере пока.

Однако, несмотря на все предложенные меры по стимулированию экономики, темпы роста былых времен сегодня представляются не более, чем полустершимися воспоминаниями. Если сравнивать с примерами экономического восстановления в прошлом, экономический рост остается ужасно слабым. Кредитные системы отчасти заморожены. Уровни экономической активности в большинстве западных стран на 7-15% ниже уровней, предсказанных до начала финансового кризиса. Похоже, что Запад испытывает структурное снижение всех своих экономических показателей. Однако экономисты, политики и медиа настаивают на том, что проблему надо анализировать, используя старые теории циклов, а потому на передний план выходит спор «стимулирование против строгих мер экономии».

Это может показаться странным, но спорщики с обеих сторон, по сути, верят в одно и то же, а именно в то, что надлежащие макроэкономические меры в конечном счете смогут вернуть нам прежние темпы роста. Дело лишь в том, что, как часто бывает в экономической науке, две стороны придерживаются противоположных позиций по вопросу о необходимых мерах. Сторонники стимулирования верят в то, что без мощной инъекции стимулятора, заключающегося в ослаблении бюджетных ограничений, домохозяйства и компании будут и дальше расплачиваться по долгам, удерживать наличность и сберегать, а не тратить, поэтому экономика будет обречена на многолетнее сокращение. Тогда как сторонники строгих мер экономии боятся того, что в отсутствие надлежащей и убедительной консолидации в бюджетной сфере, высокий и при этом постоянно повышающийся уровень государственного долга со временем приведет к вспышке финансового кризиса, резкому росту процентной ставки, скачкам валют и краху рынка ценных бумаг. Обе стороны верят в восстановление экономики. Просто каждая из них думает, что другая сторона абсолютно во всем ошибается.

Но что если заблуждаются обе стороны? Что если обе стороны страдают о того, что я называю «однобоким оптимизмом»? Благодаря Рейнхарту и Рогоффу мы теперь знаем, что после значительных финансовых кризисов последующее восстановление может быть долгим и тяжелым . Но сейчас развертывается беспрецедентный кризис. Никогда раньше столь многие экономики не оказывались слабыми в одно и то же время и никогда раньше глобальная финансовая система не страдала от столь значительного ущерба.

Некоторые начинают задаваться вопросом о том, сможет ли Запад вообще прийти в форму. В 2012 году американский экономист Роберт Дж. Гордон задал очень простой вопрос: «Закончился ли американский экономический рост?» . Гордон пришел к выводу, что, даже если инновации продолжатся, а это еще не наверняка, «США столкнется с шестью встречными ветрами, которые уже снижают долгосрочный уровень роста, так что он составит лишь половину или даже меньше от 1,9% годового роста, наблюдавшегося в период с 1860 по 2007 гг. В их числе – демография, образование, неравенство, глобализация, энергия/экология, а также бремя потребительского и государственного долга». Сомнения относительно общего уровня экономического роста высказывают далеко не только те, кто, гадая на кофейной гуще, спешит с долгосрочными предсказаниями. В речи, прочитанной в ноябре 2012 года, Бен Бернанке, председатель Федеральной резервной системы, отметил, что «все больше данных подтверждают то, что финансовый кризис и связанная с ним рецессия в последние несколько лет снизили потенциальный уровень роста нашей экономики» . «Pimco», крупная калифорнийская финансовая компания, повысила в 2009 году возможность «новой норме», то есть длительного периода «трендового» роста, который ниже ожидавшегося ранее.

Конечно, от всего этого можно отмахнуться, сказав, что подобные заявления – не более, чем необоснованные пророчества, пугающие нас грядущим обеднением. Кто, в конце концов, знает, какие именно технологические инновации могут произойти в следующие десятилетия? Однако тревожные реалии начала двадцать первого века, указывающие на продолжающуюся стагнацию, сложно игнорировать. И при этом мы пока еще даже не начали думать о социальных качествах такого мира, в котором уровень активности постоянно значительно ниже того, что мы с излишней легкостью привыкли считать само собой разумеющимся.

Без ощутимого роста мы не сможем удовлетворять те запросы, которые сформировались у нас за годы изобилия. Мы пообещали себе, что богатства никогда не закончатся – пенсии и медицинское обеспечение, образование и значительные прибыли от фондового рынка. Однако выполнить эти обещания можно только в том случае, если наши экономики продолжат расти со скоростью, к которой мы привыкли. Стагнация мало-помалу сокращает наши запросы.

В то же время сегодня мы значительно удалились от экономических политик в стиле «кнопочного управления», которые руководили западным миром до начала финансового кризиса, когда небольшой подгонки процентных ставок в том или ином направлении было достаточно для поддержания стабильности экономики. Отныне экономическая политика не может считаться уделом технократов. Она по самой своей сути стала политической. Чтобы понять последствия этого изменения, я вернулся к более ранним этапам истории, изучив периоды, когда монетарные решения приобретали политическое значение, когда экономические потрясения путали политикам карты, когда стремление придерживаться устоявшихся мнений приводило к мятежам, а у некоторых стран попросту кончались деньги.

Экономическая и политическая история может многому научить нас, и просто стыдно, что она почти не преподается начинающим экономистам, тратящим немало сил на получение университетских дипломов. История не обязательно повторяется, однако она прекрасно высвечивает те проблемы, от которых современные экономисты бездумно отмахнулись. Она служит отрезвляющим напоминанием о рисках, связанных с продолжительным экономическим разочарованием: судя по всему, неравенство, национализм, расизм, революции и войны – это параметры, «принимаемые по умолчанию» в тех случаях, когда экономики раз за разом оказываются неспособны выполнить обещанное.

Попросту говоря, наши общества не приспособлены к миру с очень низким ростом. Из-за жизни в условиях устойчивого послевоенного экономического роста мы настолько свыклись с просвещенческой идеей вечного прогресса, что теперь почти ничего не знаем о тех мирах, в которых рост процветания больше ничем не гарантируется.

Мы надменно игнорировали опыт таких стран, как Аргентина или Япония, которые страдали от устойчивой экономической стагнации. Мы утверждали, что они представляют собой особый случай, нечто вроде экономического аналога генетических мутаций, которые для нас самих не имеют никакого значения. Однако накапливающиеся данные указывают на то, что Запад, подобно этим некогда успешным экономическим локомотивам, утратил свою способность к росту.

А без роста обязательно возникнет социальное и политическое напряжение. Уже сейчас множатся распри, вспыхнувшие из-за слабых бюджетных позиций. Южные государства еврозоны, судя по всему, вот-вот потерпят крах, Великобритания не смогла выполнить свои бюджетные обещания, республиканцы и демократы в США не могут прийти к соглашению по приемлемой бюджетной модели, а японский государственный долг растет, похоже, настолько быстро, что грозит выйти из под контроля.

Все это неудивительно. Правительства почти всегда составляют планы на основе всего лишь экстраполяции предшествующих трендов. Экономическая эффективность 1980 гг. и, если не брать Японии, 1990 гг. послужила основанием для ряда обязательств – низких налогов, обильных программ социального обеспечения и значительного роста государственных расходов, – которые будут нам по карману только в том случае, если экономическая курица продолжит нести золотые яйца. К сожалению, к началу двадцать первого века у этой курицы наступила менопауза – и это еще в лучшем случае.

Однако все эти вопросы сами по себе слишком поверхностны. После десяти лет более слабого, чем ожидалось, роста наши претензии на всё более дефицитные ресурсы попросту не сходятся друг с другом. Напряженные отношения между странами-кредиторами и странами-должниками, сложившиеся, к примеру, из-за того же греческого финансового кризиса, в ближайшие годы будут лишь обостряться. Те, кто хотят вернуть свои деньги, начнут давить сильнее, чтобы получить их. Те, кто брали в долг, будут изо всех сил стараться угодить своим кредиторам. Несомненно, будет нарастать напряжение между поколениями. Поскольку бэби-бумеры будут выходить на пенсию, не теряя надежды на разумный уровень жизни и щедрое медицинское обеспечение, молодежи, вероятно, станет трудно сводить концы с концами, ведь ее ждет увеличение стоимости обучения, более дорогое жилье и более высокая задолженность. А после тридцати лет, когда в западном мире росло неравенства в доходах, экономическая стагнация грозит дестабилизировать и так уже натянутые отношения между богатыми и бедными.

В условиях стагнации рушится и доверие. Выигрыш одного – это проигрыш другого. Кооперативные условия, которые характерны для периода экономического роста, начинают вытесняться, и возникает угроза долгосрочного закрепления стагнации.

Понятно, что политиков волнует то, как бы избежать очередной катастрофы, – в конце концов, никто не хочет еще одного финансового кризиса, однако им грозит потерять из виду необходимость роста. В процессе «уклонения от катастрофы» каждая страна стремится минимизировать свои убытки, даже если в коллективном отношении подобные действия повышают риски всей экономической системы в целом. Необычный коктейль близоруких политических программ, минимизации риска и выгодного в политическом отношении поиска козлов отпущения грозит надолго закрепить низкий экономический рост, увеличив опасность политической и социальной катастрофы.

Название этой книги следует принимать за то, чем оно, собственно, и является, то есть за фигуру речи, а не буквальную истину. Как слишком хорошо известно тем, кто управлял печатным станком в странах, ставших жертвами гиперинфляции, бумажные деньги, на самом деле, никогда не кончаются. Деньги всегда можно создать и, в случае необходимости, сбросить с неба с вертолетов или каких-то других летательных машин. Однако все больше ясно то, что никакие меры по стимулированию не вернут экономический рост на Западе к тому уровню, который был у нашего поколения десятилетия назад. И хотя большинство споров относительно актуальных экономических проблем сосредоточены на наилучших цикличных мерах, призванных запустить экономический рост, в этой книге предлагается нечто другое – анализ того, что случится, если восстановление попросту не начнется или если оно будет заметно слабее того, что наблюдалось в прошлом. В книге специально объединены темы из экономики, политики и истории. Без понимания политического и исторического контекста экономика сама по себе грозит стать совершенно бессмысленной. Однако при наличии необходимых знаний вполне возможно запустить те структурные реформы, к которым нам, видимо, придется в итоге обратиться, чтобы избежать ловушки стагнации.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments